Банка варенья, которую никто не ждал
Сначала она просто исчезла. Женщина с пятого этажа — Антонина Семёновна. Незаметная, хрупкая, вечно в потёртом плаще с одной-единственной пуговицей, с авоськой из «Пятёрочки» в руке. В глазах — усталость, которая не лечится сном. Шла быстро, будто вечно куда-то опаздывала, хотя, честно говоря, спешить ей было некуда. Всегда одна, в любую погоду. Иногда стояла у подъезда с папиросой — затягивалась жадно, но быстро, словно боялась выдать что-то лишнее. И когда её не стало, никто не заметил. Может, простудилась. Может, к сестре в Коломну уехала. Или, как часто бывает, затеяла ремонт и ночует у подруги. В хрущёвках таких историй — не счесть. Только скамейка у парадной, на которую она садилась, осталась пустой. Маленькая дыра в обыденности, которую никто не залатал вниманием.
Кроме Игоря. Он только переехал — развод, суды, дочь осталась с бывшей. Работу потерял. Всё рухнуло за одну зиму. В новом доме всё было чужим — от скрипучего лифта до соседей, которые смотрели сквозь тебя. И только Антонина — смотрела прямо. Иногда подсовывала под дверь записки: «У вас опять газ счётчик тикает». Или «Почтальон письмо оставил, я подобрала». А раз протянула банку варенья — «лишняя, возьмите». Открыл — вкус странный, будто ягоды собрали зелёными. Варенье горчило. Но он съел. То ли из вежливости, то ли потому, что впервые за долгие месяцы кто-то проявил к нему участие. После этого стал прислушиваться к шагам за стеной. Ждал их. Интересно, как быстро человек привыкает к чужой жизни?
Через пару недель он почуял запах. Тонкий, но неправильный. Тот, от которого хочется распахнуть окно даже в мороз. Постучал к ней. Тишина. Подождал день. Позвонил. Молчание. Вызвал участкового. Дверь вскрыли.
Она лежала в прихожей, рассыпав картошку из авоськи. Похоже, оступилась. Врач развёл руками: сердце. Или сосуды. И никого — ни звонков, ни записок, ни слёз.
Игорь потом долго не мог отделаться от этого запаха. Это был не запах смерти. Это было одиночество. Оно пахло пылью на забытых книгах и воздухом, в котором больше нет дыхания. В комнате всё стояло аккуратно. Подписанные томики, вымытые кружки, подоконник с геранью. У каждого цветка — бумажка с именем. Как будто она жила в спектакле для одного зрителя. И никто её не искал. Никто. Ни родня. Ни соседи. Лишь Игорь написал заявление в ЖЭК. Один на весь квартал.
Прошло три месяца. Он начал просыпаться среди ночи. Мысли приходили обрывками, без начала и конца, оставляя чувство, будто он что-то упустил. Курил на балконе, глядя на тёмное окно её квартиры. Чёрное, как зал после спектакля. Но однажды там зажёгся свет.
Он поднялся. Постучал. Уже хотел уходить — как вдруг дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина. Медные волосы, тонкие пальцы, глаза — точь-в-точь как у Антонины. Смотрела не на него, а внутрь квартиры. В прошлое.
— Я племянница, — сказала. — Антонина была моей тётей. Разбираю вещи. Хотите войти?
Он вошёл. Всё изменилось — обои, запах, мебель. Но воздух… воздух всё ещё хранил след варенья. И одиночества. Девушку звали Алёна. Приехала из Серпухова. Рассказала, что не виделись годами — поссорились из-за ерунды. А потом наткнулась на объявление и поняла — опоздала. Вещей почти не осталось: пара коробок, фотографии, книги. И потрёпанный альбом с открытками. Она держала его на коленях, проводя пальцами по страницам. Словно искала там что-то важное.
Они разговорились. Игорь помог с коробками. Потом предложил чай. Она задержалась на неделю. Потом ещё на одну. Сняла комнату в соседнем дворе. Стали встречаться. Без лишних слов. Без страстей. Просто — тихо. Он снова начал рисовать, она продавала антиквариат. Съездили на море. Потом — в Серпухов.
А однажды он нашёл банку варенья. На антресолях. Без надписи. Такую же. Варенье снова было горьким. Он ел его молча. Без хлеба, без чая. Ложка за ложкой. Это было — про неё. Про Антонину. Про её негромкую доброту. Про то, как можно исчезнуть, но не раствориться. Как можно остаться — в банке варенья. В запахе. В памяти.
Некоторые люди приходят не для того, чтобы остаться. А чтобы напомнить — ты ещё дышишь. И когда ты сам забыл, кто ты, они постучатся. Не в дверь. В сердце.
Иногда он всё ещё поднимался к её двери. Просто постоять. Просто вспомнить. Просто — быть. Иногда с ромашками. Иногда — с вареньем. И этого хватало.
