Вечер опустился на приют так же внезапно, как и пласт тяжёлого свинцового неба над стройкой по соседству: жёлтый свет уличных фонарей бил в стекла вольеров, запах дезинфектора смешивался с резким запахом свежесрубленного дерева и машинного масла, и где‑то рядом скрипели леса. Холодный ветер приносил с рынка запах жареных котлет и пряностей, а с проезжей части доносился гул электрички; тишина в коридоре приюта давила, словно плотное одеяло, и каждый шаг отзывался эхом. Внутри пахло шерстью и старым бинтом, ветер приносил запах каш и сельдерея из соседнего кафе, а фонари отбрасывали тени, похожие на фигурки призраков.
Когда Марина зашла в вольер, её рост был невысок, но осанка — прямой, будто сталь под тонкой кожей; глаза тёмно‑серые, с небольшими морщинами у уголков, волосы заплетены в тугую косу, а на пальцах виднелись следы от швов и краски. Она всегда носила старую куртку, с заплатой на локте и карманом, где хранилась минутная тетрадка с адресами; её речь была сдержанной, сквозила скромность, но в движениях читалась привычка ухаживать за теми, кому хуже. Марина была волонтёром, бывшей медсестрой роддома, пенсионером по выслуге лет не стала — много работала, потому что платили мало, а надо было кормить сына и платить за коммуналку; её глаза мигали усталостью, но они же хранили твёрдое, почти ритуальное терпение.
