Вечер на стройке висел густой, как густой дым — запах бетона, дизель и сальный аромат сварочных горелок смешивались с влагой от недавнего дождя. Желтые прожекторы рвали сумрак, бросая на стены ржавые тени, а ветер гнал по площадке пустые пакеты и ровные свисты проводов. Где-то далеко гудел поезд на станции, и звон труб на лесах отвечал хриплым эхом; в воздухе была вонь краски и свежезаваренного чая от располагавшейся рядом кафешки на углу, от которой тянуло жаром и приторной сладостью. Холодный вечер сжимал горло, и даже рабочие казались заторможенными, как будто тишина давила на них свинцовым одеялом.
Он вышел из машины, и лужи брякнули под подошвами — темные круги от обуви, словно пятна на совести. Высокий, с широкой спиной и руками, загрубевшими от офисной бумажной борьбы, он носил простую куртку, аккуратно но простовато: рубашка в клетку, старые брюки, ботинки с потертостями. Взгляд его был усталым, темные круги под глазами, плечи чуть согнуты — человек, который привык решать проблемы деловыми словами, но не привык смотреть в глаза людям, которые ему не нравятся. Он пришел на стройку по делу: обсуждение нового жилого комплекса, где должны были появиться квартиры для «среднего класса», и где его имя значилось среди тех, кто «решает судьбы кварталов». За ним тянулся шлейф привилегий, но и винтовка чужих судеб лежала у него в кармане как холодный ключ.
